Тайна Карлоса Кастанеды. Анализ магического знания дона Хуана: теория и практика

2008

Данная работа посвящена систематическому описанию и анализу магического знания дона Хуана, изложенного в книгах известного американского антрополога и оккультиста Карлоса Кастанеды. Читатель познакомится с философскими и психологическими предпосылками этого оригинального учения, а также с практической методикой, позволяющей достичь удивительных результатов.
Книга рассчитана на всех, интересующихся проблемами духовного развития и современным состоянием мировой оккультной мысли.



К оглавлению
Алексей Ксендзюк.  Книга: "ТАЙНА КАРЛОСА КАСТАНЕДЫ."


Часть II. ВОИНЫ НАГУАЛЯ


 
" На этой ступени странствие воина основывается на пребывании в состоянии воина, а не в борьбе за то, чтобы сделать следующий шаг. Воин переживает чувство освобождения от напряжения... свободы от агрессивности. Так странствие воина становится подобным распускающемуся цветку – это естественный процесс расширения. "
Чогьям Трунгпа



Глава 5. Великое воинство толтеков
 
" Путь должен иметь сердце... "
Дон Хуан

1. Антропологические древности (истоки)

Последние десятилетия мы уделяем особое внимание культуре ориентальной. Это своего рода комплекс вины, развившийся у народов-покорителей. Все началось с изумления Гумбольдта, нашедшего в Индии один из древнейших языков человечества, с восхищения Шопенгауэра, которому философские воззрения буддистов как-то сразу пришлись по вкусу.

Немало мифов принесли с собой британские колонизаторы – тут и сверхъестественных способностях факиров, о чудесах йоги, о мудрых махатмах, хранящих изначальное знание древнейшей цивилизации.

Заволновались будущие теософы, загрезили о тайнах Востока путешественники, забредили писатели и художники – в Европе конца XIX века все бурлило и готовилось встречать откровение.

Комплекс вины, правда, зародился по-настоящему вместе с явлением на благодатной земле Америки Вивекананды Свами – с его великой миссией от самого Рамакришны нести “свет Востока” на гибнущий и заблудший Запад. За ним воспоследовали другие вестники, и вскоре Старый и Новый Свет преклонились перед мудрейшими – словно ожил и вышел из глубины веков культ предков, словно притча о блудном сыне получила наконец масштабное культурологическое воплощение. Индо-буддистское могущественное знание (а за ним – знание Китая, Тибета, Японии), подняв на свое знамя великих и древних, взяло философский (больше – мировоззренческий, метафизический, экзистенциальный) реванш над европейским прагматизмом, а если говорить с точки зрения творца – над мастером, делающим вещи вне себя, над техником, над инженером и архитектором европейского жилища.

И по сей день высшую мудрость бытия все еще ожидают с гималайских хребтов, из тибетских монастырей, из уединенных ашрамов восточных созерцателей. И в этом, быть может, причина той осторожности, с которой многие мистические искатели принимают книги Кастанеды.

Дело в том, что американским индейцам изначально не повезло в смысле антропологической популярности. Ко времени прихода испанцев древнейшие центры их цивилизации по большей части уже представляли собой руины, тайна их письменности была утрачена, а последовательное истребление уцелевших представителей мощного, но обессилевшего этноса свело к нулю даже то немногое, что мы могли бы узнать о них.

Дон Хуан называет себя “толтеком” – но что говорит нам это позабытое слово? “Неуместная” интеллигентность полунищего индейца просто наталкивает на мысль о фальсификации, о вымышленности образа. Откуда он взялся вдруг среди скудных мексиканских пустынь, где, кроме нищих бродяг и “странных” (мы теперь избегаем слова “примитивный”, чтобы не обижать аборигенов) скульптур, не встретишь ничего, достойного названия “цивилизация”?

Доисторическое сельское хозяйство в деревнях, повальная безграмотность, пьянство, дикие суеверия, безобразные ритуалы, пародирующие (на взгляд европейца, довольно бездарно) строгие католические церемонии, однообразные и глуповатые песни про девушек и цветы, разрозненные полусказки-полупредания, которым не верят даже те старики, что по привычке их рассказывают молодым односельчанам; Агония культуры, утрата самобытности, жалкое эпигонство с мечтою хоть в чем-то походить на “старших братьев” из США.

И вот, среди всего этого хлама, мы вдруг завели речь о высоком, древнем, могущественном знании, способном, быть может, переменить человека так, как не переменили его ни Библия, ни Эйнштейн, ни трансцендентальная медитация. “Вы нашли бриллиант в навозной куче?” – посмеиваются высоколобые созидатели НТР, а восточные гуру недоуменно пожимают плечами.

Возможно. Как бы то ни было, народ дона Хуана – по сей день неразгаданная тайна, и судить об интеллигентности их культуры было бы, по меньшей мере, самонадеянно.

Антропологи знают о мексиканских народах немного, но даже в этих крупицах есть кое-что заслуживающее размышления.

Во-первых, народы, считающие себя потомками “толтеков” (ацтеки, тацкоканцы, чолултеки, тлакскалтеки и др.), еще в начале XVI века были объединены узами хорошо развитого языка – нагуатл. “Толтеки” в представлении этих народов превратились в сообщество совершенных людей – мастеров всех искусств и наук. Сами слова “мастерство”, “наивысшее достижение” в языке нагуатл стало звучать как толтекайотл (“толтектность”). Куда ушли толтеки и какова их историческая судьба – тайна, которая современной науке неведома. Но уцелевшие народы связывают с толтеками все собственные достижения – как в архитектуре, математике, астрономии, так и в религии, метафизике и философии. Эту этническую общность, считающую себя наследником толтеков, связанную единым и древним языком, сходством культурных традиций, а ныне рассеянную по обширным землям Северной Мексики, антропологи называют народами нагуа.

Никто из ученых не сомневается, что у народов нагуа существовала изумительная архитектура, искусство скульптуры, точная наука о времени, сложная религия и организованная торговля. Во многих отношениях их цивилизация ничем не уступала древнеегипетской, индийской или вавилонской.

К сожалению, древних источников почти не сохранилось. Уже после конкисты первые монахи-исследователи обращались к тламатиниме (ученым, хранителям традиционных знаний нагуа) с вопросом: “Когда вы обратились к богам и стали считать их богами?” Ответ всегда звучал так: “Это было очень давно”.

То, что тламатиниме имели в виду времена толтеков, доказывает их утверждение, будто истинные боги в Туле, Гуапалкалко, Хучатлапане, Теотигуакане (древние города толтеков).

Антропологические тексты и исследования (в частности, “Анналы Куаутитлана” и сообщения информаторов Саагуна) всегда указывают, что самым глубоким и абстрактным рассуждениям относительно божества приписывается толтекское происхождение. Недаром древнейшие сказания народов нагуа обычно начинаются словами: “И толтеки знали...” Во всех текстах, где описывается образ и основные черты певцов, художников, ювелиров и т. д., о них всегда говорится, что они толтеки, что их творения – результат толтекайотла.

Нагуасские ученые тламатиниме рассказывали о своих предках:

“Толтеки были искусным народом,
все их произведения были хорошими, правильными,
все было хорошо сделано, все восхитительно.
Их дома были прекрасны,
дома с мозаичными инкрустациями из бирюзы,
изящно оштукатуренные, были чудесны.
Словом, толтекский дом –
это хорошо сделанное, во всех отношениях прекрасное
произведение...
Художники, скульпторы, резчики по камню,
мастера по изделиям из перьев, гончары, прядильщики,
ткачи, искусные во всем,
они совершали открытия и стали способными
отделывать зеленые камни, бирюзу.
Они знали бирюзу, ее рудники,
они нашли рудники и горы, где имелось серебро,
золото, медь, олово и лунный металл...
Эти толтеки действительно были учеными,
могли разговаривать с собственным сердцем...
Они заставляли звучать барабаны и бубны,
были певцами, слагали песни,
распространяли их
и держали в своей памяти,
своим сердцем обожествляли
чудесные песни, которые они слагали...”
“Textos de los informantes de Sahagun”
(ed. facs. de Раso у Troncoso, vol. VIII, fol. 172 v. a 176 r.)

“Эти толтеки действительно были учеными...” Те искаженные фрагменты воззрений на мир, чудом сохранившиеся метафоры и обрывки философских диалогов, что дошли до нас через обедневшие сердца их покоренных и униженных потомков, демонстрируют подлинную глубину мысли и напряженную работу чувства. Они “могли разговаривать с собственным сердцем...”

Ощущение нереальности мира, постигаемое только через интеллектуальное восхождение к абстракции, к восприятию сквозь пелену категорий, концепций и схем (см. подраздел “Сны разума”), настигло толтеков много веков тому назад:

Мы приходим только грезить, приходим только спать
неправда, неправда,
что на землю мы приходим жить...
(“Ms. Cantares Mexicanos”, fol. 17, г.)

Укоренившееся убеждение, заставляющее утверждать, что жизнь – это сон, содержится не только в песнях, собранных Саагуном, но и в моральных поучениях Гуэгуэтлатолли или в беседах старцев, хранящих древнее знание.

Отрицание всякой основы и постоянства у всего, что существует в “этом мире”, вызывает один из самых глубоких и насущных вопросов: есть ли какая-либо надежда на то, что человек, обладая более истинным бытием, сможет избавиться от фикции снов, от мира того, что уходит навсегда?

“Здесь лишь как сон, – повторяют певцы нагуа, – мы просыпаемся ото сна...”

Поэтому направление поиска – выйти за пределы этого мира грез и постичь истинную науку о “том, что стоит над нами, что на той стороне”.

Поэтический дифразизм как нельзя лучше выражает сущность этого Непознанного и Непостижимого – “ночь и ветер”, невидимое и неосязаемое, как говорили тламатиниме.

Но как можно выразить нечто истинное относительно того, что находится по ту сторону всякого опыта? Ибо, несомненно, существует опасность, что все наши слова “будут земными” и не будет никакой возможности отнести их к “стоящему над нами, к потусторонности”, потому что жизнь наша – всего лишь сон. В таком случае человеку останется в качестве утешения лишь “напиваться грибным вином”, чтобы забыть, что “за один день мы уйдем и за одну ночь спустимся в область тайны...” (“Ms. Cantares Mexicanos”, fol. 25, r.).

И еще тламатиниме говорили, что выйти из сна мира можно, лишь создав в себе “настоящее лицо и настоящее сердце”. Что это за особый путь, что за таинственная метафора? Когда же читаешь, что мир – это “зеркало, благодаря которому возникают вещи”, как не вспомнить о “пузыре восприятия” и о том, что наш мир отражается на его стенках?

В целом мировоззренческий и философский подход ученых нагуа (т. е. наследников толтеков) к проблеме истинности Вселенной и человека сильно отличается от обычного пути культуры через мифологию к Религии и метафизике. Вместо того чтобы создавать бесчисленное множество гипотез (как происходит обычно), они сначала поставили себе вопрос, противостоящий верованиям их религии: возможно ли “сказать истину на земле”? Ибо, придав своей мысли ясную внефизическую направленность, они поняли, что если на земле все гибнет, все является сном, то “здесь не то место, где находится истина”. Поэтому представлялось необходимым идти дальше того, “что осязается, что видимо”, за тем, “что нас превосходит, область мертвых и богов”.

Цивилизация ацтеков, потерявшая загадочные толтекские пути к этим запредельным областям, но сохранившая смутные воспоминания о древних людях, ставших богоподобными в особых битвах и почитавших себя воинами, породила так называемую “военно-мистическую доктрину”. Ацтеки считали себя “народом Солнца” – своего главного бога, часто изображаемого ими в виде Орла. (Вот они, обрывки толтекских сказаний, древних “видящих” – по дону Хуану!) Но вот странная деталь, которую мы постичь не можем: со времен толтеков мыслители испытывали серьезные опасения по поводу сохранности Вселенной в ее пространственно-временной форме, стремились противостоять ее разрушению и полагали себя в этом смысле сотрудниками богов. Таким образом возник лейтмотив ацтекской мысли: человек становится воином, чтобы спасти и сохранить свое Солнце, чтобы не позволить мирозданию рухнуть и прекратиться.

Эту доктрину мистического воина, объединив основные сказания, излагает знаменитый исследователь мексиканской культуры Касо Альфонсо:

“Молодой воин каждое утро рождается в утробе старой богини Земли и умирает каждый вечер, чтобы освещать своим угасающим светом, мир мертвых. Но, рождаясь, бог должен вступить в борьбу со своими братьями – звездами и со своей сестрой – Луной, и, вооруженный огненной змеей – солнечным лучом, он каждый день обращает их в бегство, его победа означает для людей новый день жизни. После его победы души воинов, погибших в борьбе или на жертвенном камне, триумфально ведут его до середины неба, а когда начинается вечер, его одхватывают души женщин, погибших при родах, которые приравниваются к мужчине, потому что они погибли, забирая в плен человека, новорожденного... Это божественное сражение происходит каждый день; но для победы Солнца необходимо, чтобы оно было крепким и сильным, так как оно должно бороться против многочисленных звезд... Поэтому человек должен питать Солнце, которое, будучи божеством, презирает грубую пищу людей и может питаться лишь самой жизнью, волшебной субстанцией, содержащейся в крови человека, – Чалчиуатл (драгоценной жидкостью), этим ужасным нектар, которым питаются боги. Ацтеки, народ Гуитцилопочтли, этот род, избранный Солнцем, ему поручено найти для него пищу, поэтому война для ацтеков – это форма культа и необходимая деятельность...” (Caso Alfonso, “La Religion de los Aztecas”, рр. 10 – 11). Воин, питающий своею “драгоценной жидкостью” (энергией осознания?) Солнце-Орла, чтобы существовала Вселенная... Если позабыли, прочтите еще раз книгу Кастанеды “Дар Орла” – вы найдете много сходного. Только система дона Хуана предлагает как раз спасение из круговорота жертв – свободу, которую Орел добровольно отдает воину, пришедшему к вершине своих достижений.

И никаких перерождений! Орел не знает такого бессмысленного круговращения “корма”. Все философы нагуа в один голос твердят: есть только один опыт земной жизни, так как “я снова не могу посеять свою плоть ни в своей матери, ни в отце”. Так что идея наказания в следующей жизни или в потустороннем мире не имела для нагуа никакого значения.

И последнее, что хотелось бы сказать о культуре наследников толтеков.

В их образном языке для описания человека есть два ключевых слова – “лицо” и “сердце”. “Лицо” в языке нагуатл обозначает сокровенное “я” каждого человека, его сущность, его основной характер или, выражаясь более современно, его эго. А “сердце” – это главный источник энергии, желания, действия. Но главная характеристика “сердца” – это движение, а в конечном счете, стремление к цели. Даже этимологически слова эти непосредственно связаны: и-олло-тл (сердце) – и-олли (движение). Кроме того, знак пятого Солнца, под которым (по календарю ацтеков) живет наш мир, – тоже “движение”. Стоит призадуматься, какой древний и глубокий смысл, связующий времена, взгляды и мифы, заключен в простой фразе дона Хуана: “Путь должен иметь сердце...”


ТОП-777: рейтинг сайтов, развивающих Человека